Статья про нового персонажа из 3 сезона Наруто - Боруто Узумаки
Наруто Клан Фанфики по Наруто Ориджиналы Внеклассные занятия. Главы 35 - 38

Внеклассные занятия. Главы 35 - 38

Категория: Ориджиналы
Внеклассные занятия. Главы 35 - 38
35. Одна.
Устала считать, в который раз уже рушится мир, меня окружающий. Как карточный домик разлетается он, не оставляя даже малейшего шанса что-то изменить, избежать самых непредсказуемых последствий… Все летит к чертям, диктуя и навязывая мне те правила, о существовании которых я даже не подозревала, не знала до этого, что все выльется именно в эту воду – черную, беспросветную.
- Мама, какого черта?! – кричу я с порога, едва ли соображая что-то кроме собственной обиды, не следя за словами, не обращая внимания на интонацию. – Что и кому ты хочешь доказать?!
- Я сделала то, что должна была! – голос диктатора сейчас отвечал мне, а не собственная мать, заботившаяся обо мне с самого рождения. – Он старше… Он не тот, кого я хочу видеть рядом с тобой! Тебе вообще следует написать заявление...
- Да что вы все лезете?! – кидаю сумку вперед, отчего она летит вдоль всего коридора, падая где-то у дальней стены, шурша тетрадями, вылетевшими сквозь разошедшуюся молнию. – Что вам надо всем уже от меня?! Ты понимаешь, что наделала?! Ты соображаешь вообще, что теперь будет?! Мама, ну ты же моя МАМА, ты должна хоть как-то меня слушать, слышать, понимать… Не будь как они! Не уподобляйся им!.. Слышишь?!
Кричу так, что слышит меня не только мама, но и большая часть жителей дома, но мне настолько все равно сейчас на это, настолько очерствело все внутри, что я готова орать во все горло на самой большой городской площади. Я не могу смотреть в эти щенячьи материнские глаза, которые только что меня предали, разорвав на куски все то, что было так ценно, что я пыталась хранить, как свою жизнь. И как же просто те люди, которые клялись тебе в заботе и любви могут предать все то, что дорого, могут так просто решить за тебя, что должно быть важным! Не могу терпеть это лицемерие! Не могу больше смотреть в эти лживые, наполненные одним лишь самолюбием глаза.
- Ты только что уничтожила мою жизнь, мама… - это больше не мой голос, это просто стон, идущий из груди, с болью разрывая остатки меня, кромсая так безжалостно, что заходится каждая клеточка моего тела в болезненном спазме. – Ты это понимаешь?..
Безвольно я оседаю на пол, сползая по поверхности входной двери, закусывая губы, пытаясь почувствовать хоть что-то, кроме того, что происходит внутри меня. Как же сложно… Как трудно достучаться до тех людей, которые уверованы в том, что любят тебя… Что делают только лучше… Блядь, это же та самая забота, которой окружают меня мои самые близкие и родные люди! Вот она! Первозданная, неподдельная, истинная… Такая, что на стенку лезть хочется от безысходности, от боли… А всем вокруг кажется, что они делают только лучше: проявляют участие, заботятся, решают, рушат все и пытаются на этих обугленных руинах строить счастье… Свое. Только свое и такое же свое спокойствие от того, что их драгоценное чадо не делает больше ошибок, идет по привычной дорожке, протоптанной, наверное, еще задолго до его рождения.
- Пойми же, так лучше… - тоскливый голос матери доносится до меня будто из другого мира, в моем же аду звучит иная музыка. – Он не пара тебе! Он воспользовался… Унизил… Испортил…
Весь ее монолог разрывается для меня в отдельные, ничего не стоящие слова, которые тонут в глубинах моей собственной боли, напрочь лишаясь смысла. Ее правда остается правильной и верной только для нее же. Я не воспринимаю ничего, не хочу слышать ни звука, оправдывающего поступок матери. Она решила за меня. Она поступила правильно только для самой себя. Разве думала эта целомудренная женщина, что мне будет от этого плохо? Разве решать мою жизнь за меня – это правильно? Кто дал такое право? Кто наградил полномочиями другого человека решать мою судьбу, пусть даже этот человек был моей матерью? Что ты говоришь сейчас там о семье? О ценностях? О благородстве? Что стоят эти нелепые доводы среди образовавшегося хаоса? Разве ты не видишь теперь, какую пропасть проложила между собой и мною? Она бездонна, и с каждым твоим словом лишь увеличивается в габаритах. Я не верю тебе. Ты всего лишь лгунья, не сумевшая уберечь собственное счастье, зато с доблестью на лице рушишь чужое… Ты такая же мелочная, как и все остальные. Ничем не лучше.
- Тебе учиться нужно! – мать срывается на крик, эмоционально жестикулируя руками, призывая меня согласиться с ее утверждениями. – У тебя же медаль… Поступи в институт, а потом уже занимайся романтикой! Кристина, сейчас это не самое важное в жизни! Да и потом, этот Левин совершенно не подходит тебе! Только подумай, зачем нужна была ты ему – двадцатипятилетнему мужику! А его прошлое… Там и наркотики были, Кристина… Ты хоть представляешь, что вообще он за человек?! То, что последние пару-тройку лет он живет по закону – еще не говорит о его порядочности! Он не пара тебе! И я не позволю…
Она еще много говорила. Кричала до посинения, пока я сидела в углу у двери, тихо глотая слезы. Кажется, моя благочестивая мать знает лучше, что для меня хорошо, а отчего нужно бежать не оглядываясь. Мне даже жаль ее, потому что именно сейчас я поняла, что она никогда не любила отца. Никогда не смотрела на него, оценивая как мужчину, а не защитника семьи с толстым кошельком и неопровержимым умением зарабатывать деньги. Наверное, именно поэтому он ушел… Хотя кто знает? Может он также преследует только низменные пресловутые интересы, шагая по головам, если его мнение не разделяют. Как же можно прожить столько лет и совершенно не знать смысла слова «счастье»? Оказывается можно, и моя любимая мамочка живой тому пример. Машина. Железная машина, живущая только по тому принципу, что все нужно делать правильно, идти только по точно определенной дорожке, не смея свернуть не туда, допустить малейшую ошибку… И все вроде бы правильно, а как складно звучат ее утверждения, но как ничтожны они, как фатально абсурдны сейчас…
Мне хочется спросить только одно: «Мам, тебе никогда не хотелось спрыгнуть с крыши высотки?». И я ни за что не поверю, если она начнет отрицать. Потому что жить так и иметь такие убеждения столько лет – смерти подобно. Так существовать возможно только если ты совершенно ничего не испытываешь, не чувствуешь, если с рождения лишен сердца и возможности доверять хоть кому-то…
Медленно, будто мое тело существенно набрало в весе, наливаясь свинцом, я поднимаюсь с пола прихожей, проходя мимо матери, намереваясь скрыться в своей комнате.
- Я не договорила с тобой! – мать останавливает меня за локоть, поворачивая к себе лицом. – Кристина, ты не уйдешь просто так, совершенно ничего для себя не уяснив!
- Я устала… - выдыхаю я, отмахиваясь от ее цепкой руки. – Я смертельно устала и хочу побыть одна… Я многого прошу? Пожалуйста, мама…
- Понимаю, что тебе сейчас трудно… Но через некоторое время ты спасибо мне скажешь!
- Я уже сейчас скажу тебе спасибо! Всех благодарю за то, что заставляете бороться за каждый блядский день этой чертовой жизни! Спасибо, что не даете расслабляться, иначе бы я закончила гимназию тщедушной слюнтяйкой!
- Не выражайся в этом доме!.. – звучит мне в спину, прежде чем я успеваю захлопнуть дверь своей комнаты.

Действительно, я до изнеможения устала. Устала доказывать что-то, скрывать, объяснять, потакать кому-то, пряча все свои чувства и эмоции. Оказывается, все гораздо проще – никому неинтересно, что ты чувствуешь, нужно просто жить по чужим правилам – тогда лишь обретешь понимание, и тебя захотят слушать. Я нарушила эту святую заповедь, за что придется расплачиваться.
Единственное, что хотелось бы сейчас – это просто поговорить, высказаться, попросить помощи. Но некому. И слов одобрения ждать неоткуда. Вокруг полно людей, близких и горячо любимых, но именно сейчас они все разом стали чужими. Абсолютно все кругом желают мне добра, при этом добивая так, что никаких сил бороться уже не осталось. Отчасти, сейчас мне было наплевать на себя, главное – чтобы отстали от Дани, не таская по судам, следователям, опрашивая и допрашивая, как серийного маньяка-педофила. Главное, чтобы у него все было хорошо.
Я прилегла на кровать поверх постельного белья, сжав в руках подушку. Совершенно не представляю, что может быть завтра. Что вообще делать мне в той гимназии, где не будет его? Слушать смешки, терпеть ухмылочки и отвечать на идиотские вопросы?
Самое страшное во всем этом, что из-за меня пострадает он. Если бы я держала себя в руках, всего этого можно было избежать… Он ушел из гимназии. Означает ли это, что он также уйдет из моей жизни? Мне даже думать страшно о том, что это именно так. Нам нельзя быть вместе. Нам запретили, приказали, внушили это, как какой-то самый смертный грех. И все же по другому ведь быть не может. Мы не расстанемся. Мы выдержим все. Я уйду из дома, сбегу на край света, если будет нужно, но не буду жить по чужой указке. Я буду с тем, с кем хочу быть, никто не запретит мне этого.
Мне отчаянно хочется сказать ему об этом. Это нужно мне, необходимо настолько, что я подрываюсь с кровати, наспех приводя себя в порядок, оправляя одежду и стирая с щек растекшуюся тушь. Все выпады со стороны - мне щекоткой покажутся, если он будет рядом. Я выдержу абсолютно все, если это будет той платой за наше счастье, в которое мы оба сумели поверить. Я хочу видеть его, слышать его голос. Хочу рассказать ему то, о чем никому и никогда не говорила, заручиться его поддержкой.
Накинув ветровку я поспешно выбегаю из квартиры до того, как мать услышит шум захлопнувшейся двери и попытается вернуть меня на место, как пешку на нужную клетку шахматной доски. Это уже не игра. Теперь не игра. Это моя жизнь, распоряжаться которой я не позволю никому.

36. Закрывая прошлое.
Я так спешила. Бежала по тропинкам заснеженного двора, чтобы как можно скорее добраться до метро. Казалось, задержись я хоть на мгновенье — и не будет смысла двигаться дальше, оборвется та тонкая нить, что еще связывала меня с хрупкой надеждой.
Я звонила ему все время, что ехала в подземке, но телефон был выключен. Сердце клокотало под самым горлом, никаких мыслей, раздумий не было вовсе. Осталось одно лишь желание: как можно быстрее встретиться с ним, ощутить привычную теплоту заботы единственного близкого мне человека, потому как ближе у меня никого больше нет.
Печально, наверное, к концу школьной жизни обнаружить, что у тебя совершенно нет друзей. Те немногие, которым доверяла все эти счастливые годы — предали в тот момент, когда я больше всего нуждалась в поддержке. А самые близкие родные души — и вовсе оказались закрыты. Однако все эти душевные переживания меркли на фоне того хаоса, что окружал меня сейчас. Вокруг все было таким ничтожным, настолько малым и незначительным, что думать об этом просто не хотелось. Сейчас несколько иная цель, неразрешимая задача, не дающая мне покоя, не оставляющая и тени равнодушия во мне. И я должна спешить. Бежать так быстро, насколько только это было возможно. По-другому нельзя. Иначе я просто остановлюсь, задохнувшись от внутренней боли, от непонимания окружающих, от тех проблем и неразрешимых задач, что окончательно выбивали из привычной колеи, мешая двигаться дальше, бежать…
И вот я уже у подъезда. Открытая дверь, несколько ступеней до лифта… Мне казалось, я не шла — летела. Я должна быть здесь, именно сейчас, вопреки всему — я должна как можно быстрее оказаться рядом с ним. Стены лифта давят так, что воздуха вокруг мне попросту не хватает. Как рыба, выброшенная на сушу, я дышу ртом тяжело и быстро. Скоро все закончится. Совсем скоро я снова окажусь там, где будет спокойствие, защита, понимание. Никому в этой жизни не удастся лишить меня этого. Я не позволю им…

Каблуки быстро стучат по кафельной плитке темного подъезда, когда я замечаю, что снова бегу, преодолевая последнее пространство, отделяющее меня от заветной двери. Сразу же нажимаю на звонок у двери, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Кажется, что я жду уже невозможно долго. Звоню еще раз и тут же стучу в дверь, ненавидя эту массивную преграду, не позволяющую мне идти дальше. Сильно и громко стучу в дверь кулаком, не допуская даже мысли, что не смогу попасть внутрь. Лишь спустя несколько минут до моего слуха доносятся странные звуки, характер которых я не могу определить, но делаю вывод, что в квартире довольно шумно. А значит он дома. И мне нельзя сейчас отступать, уходить не с чем. Да и могла ли я это сделать, когда мои ноги приросли к этому месту у его двери… Еще один отчаянный удар в твердую обшивку двери и я замираю не моргая и, наверное, даже не дыша безотрывно глядя вперед. Руку саднит болью, но мне эта боль кажется даже приятной. Нужно хоть на что-то отвлечься, чтобы окончательно не сойти с ума от безысходности, от отчаяния, которое медленно, но целенаправленно овладевало мной полностью. В глазах противно пощипывало от того, что вновь наворачивались слезы, от которых я уже порядком устала. Слезы не помогут теперь. Бесполезно рвать душу окончательно.
Когда я начала отсчитывать биение своего сердца, призрачным эхом донесся до меня щелчок замка открывающейся двери. Вдох облегчения наполнил легкие, когда дверь передо мной открылась спустя несколько таких сложных для меня минут.
На пороге возникает мой учитель, сжимающий полупустой бокал в руках, а первое, что доносится из-за стен его квартиры – грохочущая музыка, на фоне которой я уже не слышу ни свое дыхание, ни стук сердца. Даня же выглядел всклокоченным: в мятой футболке, потертых джинсах, с растрепанными волосами. Он кивнул головой в сторону прихожей, таким безмолвным приглашением предлагая мне пройти внутрь.
Немного растерявшись, я переступаю порог его квартиры, дверь которой шумно захлопывается за моей спиной. Громкая музыка мешает мне сконцентрироваться, но в глаза все же бросается пустая бутылка чего-то крепкого, валяющаяся здесь же под ногами.
— И? — спрашивает Даня, облокотившись на стену, делая глоток из бокала. — Чем обязан визиту?
Столько хотелось сказать, столько слов заготовлено было, а сейчас мне кажется, я забыла, что вообще умела говорить. Я лишь смотрю на него, ища хоть какую-то зацепку в его взгляде, способствующую помочь мне достучаться до его разума.
— Ты пьян? — пока это единственный вывод, следующий из его вида и единственная фраза, на которую я сейчас была способна.
— Еще нет, — улыбается он как-то отстраненно, равнодушно, будто отвечал на рядовой вопрос о погоде. — Решил немного расслабиться.
Сквозь громкие звуки музыки, доносившейся из холла, я с трудом могу расслышать его, но кажется, Даня не собирался создавать условия для нашего разговора. Или быть может, лишь моего монолога…
— Тем более мне сейчас можно это позволить, — закончил мысль Даня, продолжая улыбаться, что начинало меня раздражать. — Можно теперь не лезть из кожи вон, подстраиваясь под серую массу законопослушных и примерных граждан… Не строить из себя святого, потому что являешься учителем и имеешь ответственность перед несовершеннолетними…
— Я хотела бы о другом поговорить, — замечаю я, ощущая физически, как вся эта обстановка давит на меня.
— О чем? — пожимает плечами Даня. – Все хорошо закончилось: меня лишь попросили уйти, тебе тоже позволят нормально доучиться. Остается надеяться, что все это дело скоро замнут и тогда даже слухи перестанут волновать тебя…
— Меня не слухи волнуют! — перебиваю я, теряя терпение и медленно, но откровенно срываясь. — Что ты корчишь из себя сейчас здесь?! И ты знаешь, зачем я пришла, так же, как я прекрасно знаю, что ты пытаешься вытравить из себя с помощью алкоголя!
— Согласен, хотел бы на время забыться — было бы не лишним. Только я думаю, твое вмешательство сейчас не уместно. Сейчас, потом… Вообще. Тебе лучше уйти. Ты знаешь отношение в гимназии к этой истории, мнение своей семьи… Иногда стоит прислушаться и избегать некоторых ошибок. Сейчас еще не поздно.
— Да плевать мне на эту вонючую семью! Ты понимаешь?! — начинаю кричать едва ли не громче музыки. — Я хочу быть с тобой! Никто не может мне приказать жить по-другому! Я уйду из дома, брошу гимназию, но не позволю управлять собой! Понял?! И если моя мать против — для меня она умерла! Мне не нужна мать, которая…
Я не успеваю договорить, когда по моей щеке проходится звонкая пощечина, которая отбрасывает меня к противоположной стене. Машинально касаюсь ладонью щеки, прижимаясь к стене, широко раскрытыми глазами глядя на Левина.
— Не смей так даже думать, Кристина! — в его глазах читается лишь ярость, когда он разбивает свой бокал о стену где-то в шаге от меня. — Выброси эти бредовые мысли из головы, дура малолетняя! Ты и представить себе не можешь, как бы могла сложиться твоя жизнь без матери! А весь твой геройский настрой засунь себе знаешь куда?! Ты знаешь в чем самая херовая правда всего этого? В том, что они правы! Все те люди, сыплющие на тебя проблемы сейчас – правы! Так, как поступаем мы — так нельзя. Не нужно обвинять весь мир, когда виноват лишь я. А вся твоя вина — в собственной глупости, свойственной твоему возрасту. Но ты должна взять себя в руки и не нести ересь!
Я лишь молча смотрю на него, чувствуя обиду и одновременно какую-то необъяснимую жалость. Прежде всего, к себе. Отчасти его пощечина привела меня более-менее в себя, но ничего не решила.
— Ты должна учиться, — Даня приблизился ко мне совсем близко, заглядывая в наполненные слезами глаза. — Должна выбросить все свои сумасшедшие мысли из головы и не огорчать больше мать, которой ты обязана, хочешь того, или нет. Ты понимаешь меня? Так нельзя…
— Я люблю тебя, — встречаюсь с его взглядом, чувствуя его дыхание на своем лице, тоскуя без его нежности. — Так можно? И как это можно, объясни мне теперь. Это мне тоже выбросить из головы?
Тишина нависает над нами, ощущаясь как дыхание вечности. Несмотря на громкую музыку, я слышу лишь глухую тишину. Легко и практически невесомо Даня дотрагивается моей щеки кончиками пальцев, скользнув от виска до подбородка, пуская электрический разряд по всему моему телу.
— Это пройдет… — выдыхает он, успокаивая будто самого себя. — Не сразу, но довольно скоро. Должно пройти. Ты должна идти дальше. У тебя получится, я уверен. Ты сильная. Сильнее меня и очень многих. Тебя не так просто сломить, как ты сама считаешь.
— Я никуда не пойду без тебя. Ты мне нужен, чтобы двигаться дальше! Неужели ты сам этого не видишь?!
— Но не такой, как я нужен тебе. Это я вижу и знаю наверняка. У тебя впереди еще несколько лет учебы, и не думаю, что тебе пойдет на пользу вечная нервотрепка со своей семьей, которая тебе очень нужна. Я же постараюсь вынести для себя какой-то урок. Для нас обоих это будет уроком, чтобы впредь не ломать дров так безумно слепо.
Его лицо совсем близко с моим. Я чувствую его дыхание, ловлю каждое слово и, если немного потянуться, я могла бы коснуться своими губами его губ. Но что-то останавливает меня. Между нами вырос и окреп невидимый барьер.
— Когда вечно правильная делает что-то не так — это первостепенно бросается в глаза. — монотонно произносит он, скользнув ладонью по моей шее и зарываясь пальцами в волосы. — Про это нельзя было забывать. Но даже лучше, что все вышло так и именно сейчас. Потом было бы хуже… Намного.
— Куда хуже? — упираюсь лбом в его подбородок, обессиленно поникнув, совершенно изнеможенная от вышедших из меня эмоций. — Скажи мне только одно… Я хочу это слышать… Знать… Хочу…
— Ты много значишь для меня, — он прижимает меня к себе, укачивая в руках как ребенка, гладя по волосам, понимая с полуслова, о чем я прошу сейчас. — Но это не имеет значения. Теперь уже не имеет.
— Имеет. Как я теперь смогу уйти, услышав это?
— Уйдешь, — он отрывает от себя мои руки, дрожащие сейчас ощутимо сильно. — Уйдешь и перестанешь делать глупости. Еще не все устаканилось — нельзя расслабляться.
— Нет, не прогоняй меня! — шепчу я сорвавшимся голосом, когда Даня распахивает передо мной дверь. — Пожалуйста…
— Все, Кристина! Все… — он отпускает мои руки, когда я оказываюсь на площадке подъезда.
Еще секунда и дверь снова захлопывается, закрывая за мной прошлое. С трудом перебирая ногами, я подхожу к первой ступеньке лестницы, ведущей вниз. Не в силах больше стоять, я опускаюсь на нее, пряча лицо в ладонях. Какое же голимое это ощущение — чувствовать себя неживой. Все внутри окаменело, и если бы меня кто-то сейчас ударил — я бы не почувствовала. Глаза пересохли, будто в них песка насыпали, и не было ни одной слезы, хотя отчаянно хотелось реветь навзрыд. Все скопилось внутри, свернулось в твердый комок, приносящий какую-то иную боль, нежели физическую. Стало даже страшно, но я обрадовалась этому чувству, так как несколько секунд назад меня покинули абсолютно все эмоции и мысли. Так дальше нельзя. Большего я не выдержу. Все, Кристина. Все…

37. Жизнь.
Следующие несколько дней, или же неделю я вряд ли могла осмыслить свое существование. Механизм внутри меня позволял мне жить, выполняя какие-то необходимые человеческие функции. Не видя снов, я спала ночью, затем с отстраненным видом шла в гимназию, где призраком скрывалась за спинами одноклассников на последней парте, рисуя в тетради синей ручкой шаровидные цветы и какое-то нелепое половинчатое солнце над ними. Отчасти ходила я на учебу, лишь для того, чтобы уйти из дома, не вникая в темы уроков, не записывая задание на дом, так как приходя домой я с головой залезала под одеяло, закрывала глаза и лежала так до поздней ночи, когда сон, наконец, окутывал меня призрачным туманом беспамятства.

Странно, но учителя не трогали меня на уроках, не вызывали к доске, а лишь с каким-то сочувствием в щенячьих глазах поглядывали в мою сторону, видимо все еще ожидая с моей стороны красочный бунт мятежника. А мне уже не хотелось сопротивляться, бороться, доказывать кому-то что-то с пеной у рта. И если бы я была хотя бы немного слабее… Если бы не блокировала все свои мысли, воспоминания… Думаю, все бы кончилось трагичнее, чем есть сейчас. Не для меня. Для тех, кому еще не все равно. Странно, но только сейчас я воспринимаю каждую личность в своем окружении не так, как раньше. Ближе что ли… Почему-то теперь я не злюсь на мать. Мне ее жалко. Жалко видеть то, что ей почти так же плохо, как мне. Моя боль отражается в ней и по той же системе возвращается обратно. Мрачный вид отца, который сейчас приходил к нам почти каждый день, вещал намного больше, чем слова. Могла ли я допустить то, что им может быть еще хуже, если сломаюсь я? Я всегда жила, прислушиваясь только к своим желаниям, а теперь единственные о ком я думаю хотя бы раз в день — это мои родители. Они всегда будут рядом. Не предадут, не осудят, не прогонят, захлопнув дверь. Как бы я не обижалась на них за чрезмерную заботу, не могу винить за то, что моя жизнь для них дороже сейчас, чем для меня самой.

Так прошла неделя, неторопливо началась другая, игнорируя безмятежное существование тени, в которую я превратилась. Неожиданным для всего класса стало известие о том, что историю теперь будет вести завуч Екатерина Сергеевна — историчка самых тяжелых давних дней гимназии, с закоренелым опытом полицая. Тут же на наш выпускной класс посыпались многочисленные «тройки» и «двойки», бесконечный поток контрольных и самостоятельных. Восставший зверь бесчинствовал на чужой территории — по-иному не назовешь.
— Кристина, нам с тобой нужно зайти к Геннадию Ивановичу, — после уроков обратилась ко мне новоявленная историчка, упомянув имя нашего директора. — Нужно кое о чем поговорить…
Тогда я еще и представить себе не могла, что предвещает эта встреча с директором. И если бы знала хотя бы о теме разговора — сбежала, как по-детски не выглядел бы мой поступок.

Битый час вокруг да около ходила Екатерина Сергеевна, выспрашивая меня о деталях моей взаимосвязи с бывшим учителем истории. Геннадий Иванович лишь сочувственно выглядывал из-под своих очков в мощной оправе, не мешая сердобольной тётечке сокрушаться над поруганной честью несовершеннолетней ученицы.
— Кристина, девочка, пойми то, что ты расскажешь — может быть очень важным, — тонкие губы завуча сложились в еще более узкую бледную полоску. — Может, он действовал силой? Как-то воздействовал? Влиял? Ты же знаешь, что Даниил Евгеньевич поступил очень плохо. Он должен понести наказание. Учителю не пристало так обращаться со своими учениками…
Еще долго продолжался этот вынос мозга. Приоритетами в речи умудренного опытом преподавателя беспрестанно звучали слова «унизил», «воспользовался», «влиял», «нарушил». Меня преследовал взгляд этих рыбьих глаз человека, строившего из себя психолога, с целью вывернуть меня наизнанку для того, чтобы навести порядок в том, в чем ничего не понимает. А я вспоминала слова, сказанные Даней однажды: «Тебя сожрут… Будут спасать от безжалостного общества… Ты для них — лакомство на блюде…». И сейчас я как никогда ранее прониклась их смыслом.
— Стоит написать заявление, описать все, что с тобой делал учитель, — Екатерина Сергеевна кладет передо мной лист бумаги и едва ли не разжимает мне пальцы правой руки, чтобы сунуть в нее ручку. — У нас серьезное учебное заведение и никому не должны сходить с рук подобные ужасные нарушения. Давай же, если не можешь рассказать все сама — напиши, как было. Мы соберем материал и передадим в нужные службы. Насильник должен быть наказан! Мы все хотим помочь тебе, родная…
Тут я понимаю, что мой взгляд начинают застилать слезы. Это просто выше моих сил. Снова внутри клокотали едва затихшие эмоции. Вновь мне перекрыли воздух, которого и так вокруг не хватало.
— Вы все здесь сумасшедшие! — с яростным криком, больше походившим на гортанное рычание, я рву девственно чистый лист, отбрасывая ручку куда-то в дальний угол комнаты.
Не желая слышать больше бредовые мысли по поводу последнего года моей жизни, я убегаю из кабинета, не имея сил сдерживать слезы. Завуч что-то кричит мне вслед, призывает вернуться, принять вновь положение оловянного солдатика, став послушным пластилином в вечно всезнающих наперед руках взрослых людей.
Какие же люди бывают ограниченные! Какие посредственные, погрязшие в собственных предрассудках! Душевные инвалиды…

Рыдаю под дальней лестницей у школьного подвала, не понимая что еще я должна людям, чтобы они все от меня отстали! Я держалась. Честно. Пыталась быть сильной, но это все намного хуже, чем я могла себе представить. Так больно, так цинично… Они выставили Левина каким-то серийным маньяком-педофилом, а из меня сделали безмозглого трудного подростка… Они вьют веревки из любой мало-мальски не вписывающейся в их ущемленные понятия ситуации. Бьют по самым больным незаживающим ранам, утешая свое самолюбие, что именно так и должно быть. Так правильно…

Когда в гимназии стало совсем тихо, а слез и сил их проливать больше не осталось, я вышла из своего укрытия. Я просто разбита, виски противно ныли от переутомления, а руки мелко, но ощутимо подрагивали. Это стресс, депрессия, все что угодно, только не то нормальное состояние моего организма, в котором мне хотя бы как-то удавалось существовать последние пару недель.
Почти не ощущая ватных ног, я выхожу на улицу. Школьный двор тоже опустел, что невольно обрадовало меня, так как в таком жалком виде мне меньше всего хотелось бы попадаться кому-то на глаза.
— Эй, Ярославцева! — окликают меня из-за угла школьного гаража. — Сюда подойди!
Морщусь, пытаясь рассмотреть группку, собравшуюся в курилке. Узнаю Вику на первом плане, потом Светку Коршунову, которой когда-то разбила нос, когда та уж очень рьяно пыталась главенствовать в классе. Вася тоже переминался здесь с ноги на ногу, докуривая бычок и с каким-то странным вниманием глядя на меня. Был еще какой-то пацан, которого я не знала — видимо, из параллели.
— Не до тебя, Миронова, — вздохнула я, пряча заплаканные глаза и намереваясь идти дальше. — Завтра поговорим.
— Ты что это возомнила из себя? — Света выступает вперед, бросая окурок мне под ноги, будто черную перчатку в средневековье, призывая меня на дуэль. — Из-за тебя историк ушел, а теперь нам всем — пиздец! Ты нам всем аттестаты испортила, шлюшка безмозглая!
Вот этого я ожидала меньше всего. Мои одноклассники встали на тропу мести и именно тогда, когда от меня, в общем и целом, и так остались ошметки.
— Что за бред несешь?! — выдыхаю я, с трудом представляя, к чему может привести этот разговор.
— Ах, ты не знаешь?! — Коршунова буром прет на меня, и в какой-то момент я понимаю, что все мои слова будут пустым звуком для тех, кого снова заинтересовала моя персона. — А то, что хвостом перед учителями не надо махать — ты тоже не знаешь?! Из-за того, что такую потаскуху, как ты выебал единственный нормальный чел из учителей — нам всем больше "трояка" по истории не светит! А Ваську так и вообще не аттестуют! Ты, сука, этого не понимаешь?!
Молчу, смирившись с тем, что каждый считает своим долгом бросить в меня камень — от учеников, до учителей. Просто перестаю уже удивляться и не пытаюсь ничего объяснять.
Не проходит и нескольких секунд, как Света наотмашь ударяет меня по лицу, отчего я теряю равновесие, упав на колени на только что проросшую траву под ногами. Тут же чувствую во рту солоноватый вкус крови. Машинально хватаюсь ладонью за щеку, но здесь кто-то за волосы держит меня сзади, не позволяя опустить головы. Открыв глаза, вижу перед собой Вику, намотавшую мои волосы себе на кулак, больно оттягивая их назад. Не теряя времени, Света отвешивает мне еще пару пощечин, затем пинков ногами в область почек. Еще бы несколько месяцев назад я бы так ответила этим бойким девочкам, что до сих пор бы зализывали раны, но сейчас я даже не сопротивлялась. Просто не было сил. Я устала. Смирилась. Мне все равно.
— Эй, что здесь творите?! — слышу, как кто-то кричит со стороны, но сейчас звук этого голоса доходит до меня словно через трубу. — Разошлись сейчас же, идиоты вонючие!
— Да ты куда лезешь?! — впавшей в раж, Свете никак не хотелось отпускать свою добычу. — Не твое дело! Мы разговариваем!
— Я тебе сейчас поговорю, шваль! — узнаю Ксюшин голос, одновременно с тем, как чувствую, что руки, терзающие меня, отпускают.
— Ну их! — возникает Вася. — Сейчас преподы соберутся! Валим!
Через полминуты слышу, как мои одноклассники спешно покидают место расправы. Приподнимаюсь с земли на колени, сплевывая кровь, собравшуюся во рту.
— Вот мрази! — шипит Ксюша, доставая из сумки влажную салфетку, протягивая ее мне. — Че не поделили-то?
— Жизнь… — выдыхаю я, пытаясь понять все ли мои ребра целы.

Кое-как в четыре руки мы с Ксюшей привели мои измученное тело и одежду в более-менее подобающий вид. Кроме разбитой губы стервятникам из моего класса не удалось больше ничем насытиться. Но ребра все же болели, а волосы свились в замызганные грязью и травой клубки.
Под руку Ксюша довела меня до дома, больше не пытаясь вникать в подробности произошедшего неравного боя. Призраком я вошла в квартиру, скинув перепачканную пылью и кровью куртку здесь же в прихожей. Дыша ртом через припухшие губы, вошла в ванную, где попыталась смыть с себя очередную порцию людской ненависти. На мою удачу, мамы не было дома. Лучше ей не знать, какие "счастливые" учебные дни переживает ее драгоценное чадо.
Без эмоций, мыслей, жалости, надежд я сажусь перед монитором компьютера, бесцельно бродя мышкой по экрану. Войдя на свою страничку в соц. сети, рассматриваю собственные фотографии, тут же удаляя их одну за другой, будто надеясь тем самым забыть прошлое.
Поддавшись спонтанному порыву, нахожу страницу Левина. Так же не раздумывая оправляю запрос на добавление в «друзья». Спустя четверть часа приходит «Пользователь отказал вам в дружбе». Еще через минут десять профиль пользователя был удален. Через полчаса не стало и моей страницы.

38. Вечно правильная.
Год спустя. Осень

Крепкая ром-кола обжигает горло, в то же время ее прохлада растекается блаженством по моему телу, так долго не знавшему отдыха. Легкая туманность разума навевает воспоминания. Много воды утекло с тех пор, как я закончила гимназию. Иногда мне не верится, что прошел уже год студенческой жизни. Я даже не поняла, тяжел ли он был, отчасти любая занятость мне была лишь в радость. Сейчас, находясь в одном из известных ночных клубов столицы, я могла немного расслабиться и даже пустить в свой мозг ненужные мысли о прошлом, которое невидимой стеной все еще окружало меня.
Гимназия… Как много воспоминаний связано именно с этим учебным заведением. А главное с последним годом моей учебы там… Это невозможно забыть. Нельзя отпустить от себя то, чем дышала долгое время.
Я так и не получила медаль. Терзаниям матери не было конца, но то были цветочки до того, как мне вручили диплом о среднем образовании и, сдав ГОСы, я поступила на… педагогический факультет. Нужно ли описывать самобичевание моей мамы, сокрушающейся о том, что с двумя четверками я «запорола» свою карьеру? К слову, по истории у меня стояла неоспоримая «пять»…
История… Как долго я училась реагировать на это слово обыденно… Сколько же я привыкала, изнывала, страдала?.. Что скрывать, не обошлось без помощи психолога, которого я посещала месяца три-четыре уже после поступления в ВУЗ. Все из-за того, что я не могла жить. Не знаю, как это объяснить, но лучше не скажешь — я не жила.
После стычки с Мироновой и Коршуновой я пришла в гимназию на следующий же день, к великому удивлению моих недоброжелательниц. Вот так встряхнувшись, взяв себя в железную хватку обессиленных рук, я шла буром вперед, не позволяя загнать себя в угол, хотя более внимательные увидели бы, на каком краю я находилась в то время.
Дальше последовали экзамены и выпускной… Силы всевышние, с каким же трепетом и желанием я хотела увидеть Его в актовом зале на вручении дипломов. Никто не знает, с каким старанием я подбирала платье, прическу, чтобы выглядеть достойно в Его глазах. Отчасти это ожидание поддерживало во мне какие-то силы идти дальше… После выпускного и этого малого не осталось. Не передать словами тех чувств, с которыми я стояла у трибуны директора, вручающего дипломы. В струящемся по телу атласном платье, с застывшими в уголках глаз слезами я ждала лишь одного мгновенья, лишь той секунды, когда почувствую на себе взгляд внимательных изучающих темных глаз. Разочарование было настолько сильным и глубоким, что встречать рассвет со своими одноклассниками я не пошла. Не осталось ничего, было пусто, одиноко и наступила темнота…
Казалось, переломный момент наступил еще в гимназии, когда я только-только пережила расставание, но на самом деле все самое страшное таилось после ее окончания. Я стала тенью, считающей углы своей комнаты с утра до поздней ночи, не зная сна, не видя иного занятия. Я была зверем, исходившим в неистовстве, разнося все вокруг, разбивая рамки и разрывая на части фотографии… Почему-то я не могла видеть себя в то время. Фотографии зарождали ярость, зеркала раздражали. Я казалась сама себе жалкой, обделенной, брошенной, ненужной. Это была такая боль, с которой самостоятельно я не могла совладать. Она разрушала меня, перестраивала, лишала личности.
Долго я восстанавливалась, собирая себя по крупицам, стараясь обрести маломальские цели, чтобы был смысл грести дальше в этом болоте сплошной боли. Отчасти, выбор профессии поспособствовал моему «оживлению».
Я учусь с удовольствием. Посещаю каждую лекцию, конспектирую даже маловажные детали, часто хожу в институтскую библиотеку. Люблю там бывать. Листаю пожелтевшие странички книг и иногда ловлю себя на мысли, что этих страниц точно также мог когда-то касаться Он. Нет, я уже отпустила от себя те юношеские переживания, но след остался и, по всей видимости, будет во мне вечно. Я хочу пойти по Его следам. Хочу узнать о том, что было известно Ему, почувствовать то, что было знакомо Ему, стать хотя бы так немножечко ближе, потому что большего нас давно, неоспоримо и навсегда лишили.
Студенческая жизнь привнесла в мою жизнь весомые перемены, новых знакомых, даже друзей. Появлялись и поклонники, но также быстро испарялись, оставляя за собой совершенно безликий след пресного послевкусия. После недолгой гармонии я видела в человеке лишь его недостатки, тут же отказываясь от любого общения. Во всех них, в любом я искала те качества, что могли бы привлечь меня, заставили бы участиться мой пульс, внесли бы в жизнь весомые перемены. В каждом я искала своего учителя, но разочарования не заставляли себя долго ждать. Каким бы неправильным это не выглядело — мне еще сложно перестроить себя. Много времени прошло, но все же еще не достаточно, чтобы я смогла вздохнуть полной грудью, опустошить свои воспоминания и начать жить беззаботно дальше.
Иногда я думаю о том, что делает Он сейчас, в эту самую минуту. Чем теперь Он занимается, с кем общается, кого любит… Хочется верить, что Он счастлив. Хотелось бы узнать это наверняка, но я останавливаю себя, убеждая, что это лишнее уже, это не нужно. Верю лишь, что у Него все хорошо и возможно именно сейчас Он немножечко счастливее меня.
— Что грустишь здесь? — Ксюша подскакивает ко мне со спины, обхватывая за плечи, широко улыбаясь. — Пойдем, потанцуем!
— Не хочу, — улыбаюсь я лучшей подруге со времен гимназии. — Может чуть позже…
— Криска, ты прям бальзаковская дама! — смеется Ксюша, удаляясь в сторону танцпола. — Свободна, красива! Что еще нужно для счастья?!
Действительно, ведь нужно так мало… Всего лишь смело поднять голову и встретиться с будущим, закрыв навсегда за собой прошлое, заперев под замок свои чувства… Когда-нибудь я справлюсь. Я сделаю все, чтобы тоже стать счастливой. Ведь у Него это наверняка получилось. Что же мучает до сих пор меня? Собственная глупость? Еще не выветрившаяся детская преданность и наивность? Смогу ведь… Когда-нибудь. Чуть позже.
— Ярославцева? — голос, прозвучавший за моим плечом, заставил резко обернуться.
Утверждено Nern
KOSHKAWEN
Фанфик опубликован 23 марта 2014 года в 13:12 пользователем KOSHKAWEN.
За это время его прочитали 590 раз и оставили 0 комментариев.