Время моей жизни. Глава 5. Вот мы, наконец-то, и встретились...

Воскресенье. Оно угрожающе нависало надо мной, как горилла над небоскребом в том фильме, и, наконец, сжало меня в своих губительных объятиях. Ночью мне снились сны-сценарии моей встречи с жизнью. В некоторых все шло гладко, в других - не очень, а в иных, так вообще, доходило до песен и танцев. Мы обсудили с Жизнью все мыслимые и немыслимые темы в том чудном ключе, в котором говорят во сне, когда, проснувшись, ты понимаешь, что смысла в этом не было ни малейшего. И вот, я проснулась совершенно измученная. Снова покрепче закрыла глаза, настраиваясь на непристойный сон про шустрого бродягу в метро, но ничего не получилось. Жизнь беспрерывно врывалась, а точнее сказать - врывался к нам, как подозрительный родитель к распущенному подростку. Сон не шел, сознание уже включилось и заработало: в голове начали возникать умные фразы, находчивые ответы, остроумные возражения, варианты, как никого не обидев отказаться от встречи, а на том фоне — мысли, что одеть. Мистер Кет потянулся и посмотрел на меня.

— Доброе утро, Хотара, — сказала я и он замурлыкал.

Какой я хочу предстать перед своей жизнью? Разумной, очаровательной, вожделенной женщиной с отменным чувством юмора и вкуса. Хочу, чтобы моя Жизнь знал, что я в полной мере обладаю всеми этими качествами и у меня все великолепно. Я тщательно изучила свои наряды на окне. Раздвинула их на всю длину карниза. Оценила достоинства разных туфель на подоконнике. Затем выглянула в окно — понять, какая нынче погода. Нет, все это не подходит, придется лезть в гардероб. Я изогнулась и отрыла дверцу, но не во всю ширь, потому что она упиралась в кровать. Не важно, я и так все прекрасно вижу. Лампочка в гардеробе перегорела где-то около года назад, так что я дотянулась до фонарика на полочке и посвятила себе. Выбрала брючный костюм. Плотно облегающий. Черные брюки из атласной ткани и с завышенной талией и белая блузка. Ну, и черный туфли — каблук восемь с половиной сантиметров. О чем это говорит? Мне — о модели на обложке журнала «Грация», а Жизни, надеюсь, скажет — будь проще, расслабься. Видишь, приличный человек, в приличном костюме.

Когда я уходила, Мистер Кет сидел в туфле с открытым носком и на высокой платформе, пристально вглядываясь в Огури Шуна. Я пообещала в ближайшее время вывести его на прогулку.

Войдя в лифт, я услышала, как у соседки хлопнула дверь. Нажала на кнопку, но поздно. Она успела протиснуть кроссовку в закрывающиеся двери, и я попалась.

— Чуть не уехал, — она улыбнулась.

Двери разошлись, и обнаружилась детская коляска. На плече у соседки висел туго набитый рюкзак. Все они втиснулись кабинку, и меня чуть не вынесло обратно на площадку.

— Честное слово, у нас каждый день на сборы уходит все больше времени, — она утерла вспотевший лоб.

Я неловко улыбнулась, удивляясь, что она со мной заговорила — мы ни разу не разговаривали — и уставилась на панель, где загорались номера этажей.

— Он вам не мешал ночью?

Я посмотрела в коляску.

— Нет.

Она удивилась.

— Я полночи не спала, так он надрывался. Думала, весь дом перебудил, и все ждала, когда соседи начнут колотить мне в дверь. Бедняжка, у него зубки режутся, и щечки прямо горят от диатеза.

Я опять заглянула в коляску. Ничего не сказала.

Она зевнула.

— Ну, хоть погода этим летом хорошая, а то нет ничего хуже, чем сидеть с ребенком взаперти.
— Да-а, — подтвердила я, и двери, наконец, открылись, — Всего вам доброго, — я поскорей вышла, пока она не успела сказать мне что-нибудь еще.

Наверное, можно было дойти пешком до места встречи, но я взяла такси, поскольку в метро в это время шустрого бродяги не будет, да и полагаться на Сейчи после вчерашнего путешествия по горам неразумно. Кроме того, я плохо знала тот район и боялась заблудиться. Не хватало еще прийти на встречу к жизни с мокрыми подмышками и натертыми ногами. Кошмарное офисное здание было видно за целую милю: высоченная бетонная коробка бурого цвета на сваях, со стальными рамами, явно построенная в шестидесятых годах, когда в моду вошли такие конструкции в стиле «лего», пришедшие из Америки. В воскресенье в здании было безлюдно, и на парковке стояла только одна машина со спущенным колесом. Просто не смогла уехать. Будка охраны пустовала, шлагбаум был поднят. Всем плевать, даже если бы это здание вдруг оторвалось от земли и улетело на другую планету, никто не расстроится, такое оно уродливое и заброшенное. Внутри пахло сыростью и ванильным освежителем воздуха. Почти весь маленький вестибюль занимала администраторская стойка, настолько высокая, что из-за нее виднелась только чья-то макушка — с пышными, зачесанными назад волосами, обильно сбрызнутые лаком. Подойдя ближе, я поняла, что пахнет вовсе не освежителем воздуха, а духами.

Дама за стойкой густо покрывала ногти кроваво-красным лаком. Так густо, что получалась какая-то каша. Она смотрела сериал «Расследование Атами» по мини-телевизору.

«И вот еще что...» — сказал Атами.

— Нате вам, — усмехнулась дама. Она не поднимала головы, но точно знала, что я здесь, — он раскусил, кто это сделал, точно вам говорю.

Это была та самая дама с Осакинским акцентом, с которой я общалась по телефону. Атами попросил у убийцы автограф для своей жены, и тогда она, наконец, повернулась ко мне.

— Итак, чем могу помочь?
— Я звонила вам на этой неделе, меня зовут Ямонако Ино. Мне назначена встреча с Жизнью,— я тоненько хихикнула.
— Как же, помню-помню, Ямонако Ино. Вы уже позвонили насчет ковров?
— О... нет, еще нет.
— Ну, милая, больше мне добавить нечего, я и так вам расхвалила их, как могла, — она положила на стойку деловую визитку и подвинула ко мне. Не знаю, запасла ли она эту визитку специально для меня, или ей так нравится эта фирма, что она вообще всюду ходит с пачкой их визиток и раздает их всем и каждому, — Вы обещаете, что теперь уж точно позвоните им, правда?

Меня позабавила ее настойчивость, и я пообещала.

— Сейчас я скажу ему, что вы пришли.

Она сняла трубку:

— К вам пришла Ямонако-сан.

Я навострила уши, чтобы услышать его голос, но без толку.

— Да, ладненько, направляю ее к вам.

И потом уже мне:

— Вам на десятый этаж. Сразу поверните направо, потом - налево — и увидите его.

Я двинулась к лифту, но притормозила.

— Какой он?
— Ой, да не переживайте. Вы же не боитесь, правда?
— Нет, — я пренебрежительно махнула рукой и опять тоненько хихикнула, так что всем, в радиусе пяти миль, стало ясно, что я, конечно же, боюсь, и пошла к лифту.

У меня было десять этажей, чтобы настроится и явиться во всем великолепии. Я пригладила волосы, расправила плечи, сексуально, но невинно сжала губки. Большой палец в карман, остальные наружу — отличный жест. Я выгляжу ровно так, как хотела. Тут двери лифта открылись, и я увидела кресло с рванной кожаной обивкой, на нем растрепанный женский журнал без обложки, и деревянную дверь в прозрачной стене, местами завешанной жалюзи.
Я открыла дверь и оказалась в комнате размером с футбольное поле, перед лабиринтом серых перегородок, отделявших друг от друга рабочие места. Крошечные столы, старые компьютеры, потертые стулья, фотографии детей, собак и кошек, пришпиленные над столами, личные коврики для мышек, ручки с пушистыми розовыми насадками, скринсейверы с отпускными фотками, поздравительные открытки, приятные безделушки и яркие кофейные кружки со смешными надписями, которые, на самом деле, далеко не смешные. Все эти вещи призваны придать хоть немного домашнего уюта убогим офисным клетушкам. У нас на работе было точно так же, и мне немедленно захотелось что-нибудь отксерить, чтобы убить время.

Я шла по серому лабиринту, вертя головой туда-сюда, спрашивая себя, что же, черт подери, я надеюсь здесь углядеть, и всячески пытаясь сохранить невозмутимо-доброжелательный вид, хотя в глубине души была разочарована, что наша с Жизнью ответственная встреча произойдет в этой отстойной дыре. И вдруг, я увидела его. Мою Жизнь. Он притиснулся к задрипаному столу и, низко склоняясь над блокнотом, торопливо выводил какие-то каракули. Черный помятый костюм, пиджак от которого висел на спинке стула, белая рубашка, ставшая серой, и голубой галстук с тройной спиралью. Золотые волосы, сквозь которые, если хорошенько приглядеться, уже можно увидеть легкую проседь, взъерошены и торчат во все стороны, на лице еле заметные три полоски шрамов — а может они вытатуированы — еще менее заметные из-за пробивающийся щетины. Он поднял голову, увидел меня, отложил ручку и встал, а потом вытер ладони о рубашку, и на ней остались влажные пятна. У него были черные круги под глазами, а сами глаза покраснели, он шмыгал носом и, похоже, не спал уже много лет подряд.

— Вы... э-э? — я состроила легкую игривую улыбку.
— Да, — глухо ответил он, — а вы - Ино, — он протянул мне руку, — привет.

Я устремилась к нему широким бодрым шагом, изображая, что безумно рада встрече. Схватила его за руку и энергично встряхнула, улыбаясь шире некуда, надеясь понравится ему, доказать ему, что у меня все прекрасно, все просто великолепно. Он ответил вяло, ладонь у него была липкая, и она быстро, как змея, выскользнула прочь.

— Ну, вот, — сказала я с преувеличенным восторгом, — вот мы, наконец, и встретились.

Я села на покоцаный стул, сделала очень заинтересованное лицо и попыталась поймать его взгляд.

— Как поживаете?

Пожалуй, я слегка переусердствовала с восторженностью. Это место было слишком большим, безликим и унылым для подобного тона, но остановиться я уже не могла.

Он посмотрел на меня и сказал:

— И как я, по-вашему, поживаю?

Это было грубо. На самом деле грубо. Я оторопела, и не знала, что сказать. Разве можно так разговаривать? А где вежливое притворство, попытка сделать вид, что мы нравимся друг другу, что мы оба счастливы находиться здесь и обязательно встретимся еще раз? Я невольно огляделась, надеясь, что нас никто не слышит.

— Тут никого нет, — обронил он, — по воскресеньям никто не работает. У каждого из них есть своя жизнь.

Я с трудом подавила желание нагрубить ему в ответ.

— А разве жизни других людей не работают в этом офисе?
— Нет, — он смотрел на меня как на тупицу, — Я просто снял это помещение, и не знаю, чем они тут занимаются, — он кивнул на пустые клетушки.

И опять я растерялась и не понимала, как реагировать. Все шло не так, как следовало.

Он устало потер лицо.

— Я не хотел говорить грубости.
— Но сказали.
— Что ж, я сожалею, — в его словах не было ни капли искренности.
— Не похоже.

Молчание.

— Послушайте, — он наклонился ко мне и я, сама того не желая, отшатнулась. У него плохо пахло изо рта. Ужасно неловкая ситуация.

Он вздохнул и продолжил:

— Представьте, что у вас были друзья, всегда готовые поддержать и прийти на помощь. И вы всегда были готовы помочь им, но потом они стали делать это уже не так охотно, как раньше, и вы отчасти могли их понять, ведь у всех куча своих дел, но чем дальше, тем реже и реже они выручали вас, не смотря на все ваши убедительные просьбы. А потом вдруг однажды — пустота, никого нет. Хоп, и все. Вы пишите им письмо, а они не отвечают, и, наконец, вы пишите им еще раз, а они даже не хотят сделать вид, что готовы повидаться, так как они очень заняты своей работой, друзьями и машиной. Каково бы вам было?
— Слушайте, я понимаю, что вы намекаете на меня, но это же ерунда какая-то, — я засмеялась, — это просто нелепо, я бы никогда так не поступила с друзьями.

Он криво улыбнулся.

— Однако, вы поступаете так со своей жизнью.

Я открыла рот, но не нашлась, что сказать.

— Ладно, давайте начнем, — он нажал на кнопку, чтобы включить компьютер.

Не сработало. Мы, молча, сидели в тишине, скованные и напряженные. Он снова нажал на кнопку, потом еще и еще, проверил розетку, выдернул из нее шнур, вернул обратно.

— А вы проверьте...
— Я сам справлюсь, спасибо. Уберите руки, пожалуйста, убе...
— ...проверьте вот это....
— …руки не надо туда...
— ...вот это соедините здесь....
— Прошу вас, не встрева...
— Готово.

Я вернулась на свое место. Компьютер зажужжал.

Он потихоньку перевел дух.

— Благодарю вас.

Ничуть он не благодарен.

— Какого года этот ящик, восьмидесятого?
— Да, того же, что ваш пиджак, — ответил он, глядя в монитор.
— Детский сад, честное слово.

Я поплотнее запахнула пиджак. Скрестила руки на груди, положила ногу на ногу и отвернулась от него. Кошмар какой-то, это в сто раз хуже, чем я себе и вообразить могла. Моя жизнь — мерзкий тип, хам и склочник.

— А вы как себе это представляли?
— Никак я себе это не представляла, — раздраженно заявила я.
— Ну, что-то же вы об этом думали.

Я пожала плечами, вспомнив, как представляла одну картину заманчивее другой: мы плывем на каноэ по живописной речке, он гребет, а я читаю сборник стихов, на мне широкополая шляпа и платье от Кавалли, которое я видела в журнале, которое мне не по карману, как и журнал. Еще я представляла, как буду давать интервью о своей Жизни: волосы красиво уложены феном, тщательный макияж, контактные линзы, ниспадающее складками платье, выгодное освещение. Возможно, даже ваза на столе с лаймами и лимонами. Я вздохнула и, наконец, посмотрела на него.

— Я думала, это будет, как сеанс у психотерапевта. Вы меня спросите про работу, про мою семью, счастлива ли я, и все такое.
— Вы когда-нибудь ходили к психотерапевту?
— Нет.

Он пристально посмотрел мне в лицо.

— Да. Один раз. Когда уволилась с работы. Тогда я еще бросила своего бой-френда и купила квартиру.

Он глядел, на меня, не мигая.

— Вас уволили. Ваш бой-френд ушел от вас, и вы снимаете студию.

Я слабо усмехнулась:

— Хотела вас проверить.
— Для пользы дела будет лучше, если вы не станете мне врать.
— Если, в конечном итоге, все сходится, то это и не вранье. Важен результат.

Он слегка повеселел, насколько в применении к нему можно говорить о веселье, но в голубых его глаза пролетела искра.

— Расскажите, как это у вас так получается.
— О'кей, если бы я сказала, что выиграла в лотерею, это была бы откровенная ложь, потому что тогда мне бы пришлось жить как миллионерше, что, по меньшей мере, было бы сложно. Но когда я говорю, что уволилась с работы, это не меняет сути, мне не надо притворяться, что я хожу туда каждый день. А насчет того, что я купила новую квартиру - тоже не ложь, ведь живу я теперь в другом месте.
— Вы забыли кое о чем упомянуть.
— О чем?
— О бой-френде.
— Ну, это то же самое, — как ни странно, это я проговорила с трудом, потому что знала, что он ждет от меня этих слов, — Сказать, что... я его бросила, — это все равно, что сказать... понимаете... совсем наоборот...
— Что он вас бросил.
— Ну да.
— Потому что...
— Потому что, в итоге, все одно.
— Потому что...
— Потому что, мы расстались.

И тут у меня на глаза навернулись слезы. Гадство. Предательские, подлые слезы. Унизительно, не то слово. Не помню, когда я в последний раз плакала из-за Саске. Я настолько зациклена на нем, что не могу даже говорить об этом.

Бывают такие ситуации, когда кто-нибудь вдруг начинает выспрашивать, а все ли у тебя в порядке, нет, ну что же у тебя все-таки не так — а что-нибудь всегда не так, — и ты начинаешь беситься, и хочется сделать этому человеку физически больно. Именно так сейчас и было, он вынуждал меня произносить все эти слова: громко, вслух, пытался меня одурачить и заставить признаться в том, что, как он думал, я не хочу замечать. И было похоже, что это сработало, что мне стало жалко себя. Ту себя, которой я являлась, по его мнению, на самом деле. Но я не такая. Я в порядке. В полном порядке.

Я небрежно смахнула слезы, пока они не хлынули рекой.

— Я не переживаю.
— О'кей.
— Абсолютно.
— О'кей, — он пожал плечами, — тогда расскажите о своей работе.
— Я очень люблю свою работу. Получаю от нее огромное удовольствие. Мне нравится работать с людьми, много общаться, нравится инновационный подход к делу. Я ощущаю, что делаю что-то полезное, помогаю людям, что мы взаимосвязаны, и что я могу повлиять на их выбор, и я рада, что они принимают правильное решение при моем содействии. Разумеется, одно из главных достоинств …
— Простите, перебью вас. Вы бы не могли пояснить, что именно вы делаете?
— Да, конечно.

Он придвинулся к монитору и прочел:

— Вы переводите сопроводительные инструкции для вашей компании. Так?
— Так.
— И эта компания выпускает холодильники, газовые плиты, микроволновки и прочее.
— Да, это крупнейший в Азии производитель бытовой техники.
— О'кей, продолжайте.
— Спасибо. На чем я остановилась? Разумеется, одно из главных достоинств моей работы — это наш коллектив. У нас работают творческие, заинтересованные люди, они побуждают меня добиваться больших успехов не только в деловой сфере, но и в жизни.
— О'кей, — он потер лоб, — Людей, с которыми вы работаете, вы про себя называете: Хидан Прилизанный Хрен, Саки Сосиска, Матсури Длинноносая Сука, Джобен Дергунчик, Маи Мышь и Шизуне Рыбья Морда.

Я сохранила полную невозмутимость. Неплохие прозвища я им придумала.

— Да.

Он вздохнул.

— Ино, вы опять врете.
— А вот и нет. Они реально побуждают меня быть лучше — лучше, чем они сами. И добиваться повышения на работе, чтобы я могла оказаться от них, где подальше. Видите? Это не вранье, в итоге все сходится.

Он откинулся на стул и долго изучал меня, потом потер свою щетину, и я услышала, как она заскрипела.

— Ладно. Вы хотите услышать всю правду об этой работе? Отлично. Вот она. Я не из тех, кто жить без своей работы не может. Я не отношусь к ней настолько серьезно, чтобы делать хоть чуть больше, чем то, за что мне платят. И я не хочу заводить дружбу с людьми, с которыми провожу большую часть своего дня и которым, в нормальной обстановке, я бы не сказала и двух слов. Два с половиной года я работала в этой компании лишь потому, что мне нравится их треноженный зал, хоть оборудование у них и дерьмовое, и все насквозь провоняло потом. Зато, я хожу туда бесплатно и могу на этом сэкономить. Еще мне нравится, что там востребовано знание языков, на изучение которых я потратила не один год. Не так уж много моих друзей, свободно говорят на пяти языках, а тут я могу совершенствовать свои навыки.

Я пыталась произвести на него впечатление своими лингвистическими способностями.

— Вы не говорите по-испански.
— Да, брюзга, я об этом знаю, но мое начальство — нет.
— А что будет, если это обнаружится? Вас опять с треском уволят, как в прошлый раз?

Я проигнорировала его выпад и принялась разглагольствовать дальше:

— Тошнотворное выражение «с огоньком», которое многие сейчас используют, говоря о работе, ко мне не применимо. Я просто честно отрабатываю свои деньги. Я не трудоголик.
— Вы не готовы посвятить себя делу.
— Защищаете трудоголиков?
— Просто говорю, что стойкая приверженность делу, способность отдаться чему-то до конца, — это не так уж и плохо.
— А как насчет алкоголиков? Ими вы тоже восхищаетесь? Может, мне стоит начать пить без продыху, чтобы вы могли гордиться моей стойкой приверженностью?
— Не передергивайте, — он сердито насупился, — может, лучше честно скажем, что у вас нет заинтересованности, вы не умете сосредотачиваться, и не знаете, что такое преданность делу.

Обидные слова. Я сцепила руки в замок.

— Это еще надо доказать.

Он что-то напечатал, потом проглядел открывшийся файл.

— У вашего сослуживца случился сердечный приступ, и вы уверили работников «скорой», будто вы его родственница, чтобы уехать вместе с ними и улизнуть пораньше с работы.
— Я за него волновалась.
— И поэтому попросили водителя «скорой» высадить вас на углу вашего дома?
— У того мужчины был обычный приступ невралгии, через пять минут он уже отлично себя чувствовал.
— Вы все делаете наспех, кое-как. Попусту тратите время, ничего не доводите до конца, если только речь не идет о том, чтобы съесть шоколадку или выпить бутылку вина. Постоянно меняете свое мнение. Вы не способны принимать решений. Избегаете обязательств и привязанностей.

Все, он меня, наконец, достал. Меня бесила его манера, но куда больше меня бесило то, что во многом он был прав.

— Наши отношения с Саске продлились пять лет. Разве это не привязанность?
— Он бросил вас три года назад.
— Вот теперь я и занимаюсь собой. Самопознание и прочая хрень.
— А вы себя не знаете?
— Знаю. И так себе нравлюсь, что хочу провести с собой остаток моих дней.

Он улыбнулся:
— Или хотя бы еще пятнадцать минут.

Я посмотрела на часы.

— У нас же еще сорок пять минут осталось.
— Вы уйдете раньше. Как всегда.

Я сглотнула.

— И что?
— Ничего. Просто сказал. Хотите, приведу примеры?

И он опять начал что-то набирать на компе, прежде, чем я что-либо успела сказать.

— Обед на Рождество у родителей. Вы ушли прежде, чем подали десерт. А годом ранее и вовсе не дождались основного блюда. Вы тогда побили рекорд.
— Меня ждали в гостях.
— Да, и оттуда вы тоже ушли раньше.

У меня чуть челюсть не отвисла.

— Да никто и не заметил!
— А вот тут вы ошибаетесь. Кое-кто, все-таки, заметил.
— И кто же такой сметливый?
— Внимательный, — поправил он и застучал по клавишам.

Я чуть было не начала ерзать на стуле, но удержалась, чтобы не доставить ему такого удовольствия, а вместо этого откинулась на спинку, и равнодушно оглядела унылый офис, притворяясь, что мне все ровно. Но, раз я притворяюсь, значит, мне не все ровно.
Наконец, он остановился.
Я повернулась к нему, он улыбнулся, и тут же снова забарабанил по клавишам.

— Это становится скучным.
— Я вас утомляю?
— Честно говоря, да.
— Значит, теперь вы понимаете, каково приходится мне, — он нажал печать и объявил, — Сакура.

Моя лучшая подруга.

— Что Сакура?
— Затаила обиду на вас.
— Чушь какая. Да и вообще, кто так говорит — «затаила обиду»?
— Цитирую. «Ну, хоть бы раз она осталась до конца». Конец цитаты.

Мне было досадно это слышать. Уверена, что я сотни раз оставалась до конца.

— На ее двадцать первый день рождения.
— Было — что?
— Вы тогда не ушли раньше. Вы тогда вообще никуда не ушли, а остались на ее диване.

Шлеп-шлеп-шлеп по клавишам.

— С ее двоюродным братом.

Шлеп.

— С Шионом.

Я застонала.

— Ей было наплевать.
— Цитирую. «Как она могла так со мной поступить, да и еще в мой День рождения? Тут бабушка с дедушкой, и все теперь знают. Я обиделась.» Конец цитаты.
— Она мне ничего не сказала.

Он пожал плечами.

— Почему мы вообще об этом говорим? Что, это так важно?
— Именно.

Шлеп-шлеп-шлеп.

— «Зря она ушла так рано. Мам, не огорчайся, хочешь, я как-нибудь поговорю с ней?» Это ваш брат Ринджи.
— Да, я догадалось.
— «Не надо, милый. Уверена, ей необходимо было туда пойти.» Конец цитаты. Вчера вы ушли с обеда ваших родителей на тридцать две минуты раньше, и не самым лучшим образом.
— Вчера был особый случай.
— Почему?
— Потому, что они предали меня.
— Как?
— Они подписали бумаги на аудит моей жизни.

Он улыбнулся:
— Да, хорошая аналогия. Но не сделай они этого, вы бы сейчас не сидели тут со мной.
— Угу. Как все замечательно вышло.

Молчание.

— Значит, суть в том, что я рано ухожу с вечеринок и обедов. И вы позвали меня, чтобы именно об этом поговорить. Ладно, тогда я могу в каждом отдельном случае объяснить, почему и куда я так торопилась. Похоже, мне удастся покончить с этим быстрее, чем я думала.

Он расхохотался:
— Черт возьми, нет. Я просто зашел с этой стороны.

Он посмотрел на часы.

— У нас осталось мало времени. Больше сегодня мы ничего не успеем обсудить. Договоримся насчет следующего раза?
— Еще осталось полчаса.
—Пять минут, исходя из вашей обычной манеры сматываться.
— Тогда давайте живее.
— О'кей. Итак, чем вы занимаетесь?
— В смысле? Сижу тут с вами, время зря трачу, вот чем я занимаюсь.

Больше в свои записи он не заглядывал, обошелся и без них.

— Каждый день вы просыпаетесь в семь утра, а по субботам и воскресеньям - в час.
— Ну и что?
— Съедаете диетические мюсли и пьете кофе в кафе на углу вашего дома, покупаете газету и едите на работу — либо на машине, либо на метро — и разгадываете кроссворд. На работу вы приезжаете в девать-полдесятого, но раньше десяти к работе не приступаете. В одиннадцать - у вас дополнительный перерыв на чашку кофе и сигарету, хотя, вообще-то, вы не курите. Но считаете это не справедливо — давать курильщикам дополнительный перерыв. В час - ланч. И до двух вы сидите одна за столиком, и разгадываете кроссворд. С ланча вы не опаздываете, а с половины третьего начинаете работать, и, в отличие от утренних часов, все делаете старательно, а иногда даже блестяще. В шесть вы заканчиваете.
— Зачем рассказывать мне то, что я и так отлично знаю?

Я старалась говорить равнодушно, но если честно, мне было неприятно. Неприятно, что все мои мелкие секреты кто-то старательно записывал в компьютер, чтобы какой-нибудь долбанный зануда в офисе мог это читать, когда ему надоест раскладывать пасьянс.

— Каждый день после работы вы ходите в треноженный зал. На беговую дорожку вам отведено двадцать минут, но вы тратите семнадцать, затем еще полчаса занимаетесь гимнастикой. Иногда ужинаете где-нибудь с друзьями, но вам не терпится прийти домой, и вы всегда уходите первой. Придя домой, вы ложитесь в кровать и разгадываете кроссворды. Встаете в семь утра.

Он помолчал.

— Улавливаете мысль?
— Я люблю разгадывать кроссворды, и что? Я не пойму, чего вы добиваетесь?

Он, молча, не мигая, смотрел мне в лицо.

— Ничего, вопрос в том, чего добиваетесь вы?

Я сглотнула комок в горле.

— Ну, это слишком глобальная тема.
— Нет, вопрос как вопрос. О'кей, почему бы нам не сказать проще. Вот как все произойдет: вы уйдете отсюда через полчаса, строго вовремя. Затем постараетесь забыть все, о чем мы здесь говорили. И у вас это получится. Я буду низведен до уровня мелкого раздражающего зануды, на которого вы потратили половину своего выходного, и вы будите жить, точь-в-точь, как жили.

Он умолк. Я ждала, что он скажет еще что-нибудь, но он молчал. Я растерялась. Не может же он, в самом деле, так думать. Потом до меня дошло.

— Это ложь.
— Почему? Если в итоге все сходится, значит, не ложь.

Нет, я не хочу задавать этот вопрос. Но должна.

— А что... в итоге?
— В итоге вы будете все такая же одинокая, унылая и несчастная, но вам будет еще хуже, потому что вы будите это осознавать. Каждый день и каждый миг.

И тут я встала, схватила сумку и ушла. Ровно на полчаса раньше, как он и предсказывал.

Approved by Neline